- Как только я узнал, - говорил Гарно в темной и тихой спальне, - я испугался за себя. Я боялся, потому что мне впервые надо было по-настоящему выполнять свои профессиональные обязанности. Мысль, что придется вселять уверенность в тех, кто боится так же, как я сам, была для меня невыносима...
- Но ведь ты же не трус, - сказала Элизабет. - Подобный страх мог испытать кто угодно. Такие опасности возникают нечасто, и нельзя требовать от людей сверхчеловеческих качеств.
Они помолчали. Оба вслушивались в искусственную ночь корабля, словно могли уловить в этом огромном стальном шаре шум фотонных двигателей, а может быть, и лязг инструментов, которыми техники ломают, пробиваются... приближаются к взрыву.
Наконец Гарно встал, и Элизабет последовала за ним, потому что знала, куда он идет. Они приоткрыли дверь гипнория и долго смотрели с порога на сына, спящего в слабом ледяном сиянии.
Он покоился в коконе из хрома и стекла. Его обвивали трубки, переливающиеся колдовскими красками.
- Ему что-то снится, я уверена, - сказала Элизабет.
Гарно шагнул назад.
- Не думаю, чтобы я сейчас мог уснуть.
- Ты хочешь пойти туда?
Оба знали, о чем она говорит.
- Тебе необходима какая-нибудь роль, - сказала она, закрывая дверь гипнория. - Мученичество в роли социопсихолога у тебя не получилось, и тебе обязательно надо найти другую. В этом все дело, правда?
Он устало улыбнулся.
- Я боюсь стать таким же бесполезным, как Шнейдер. - Он одевался неторопливыми точными движениями. - Понадобятся столетия, чтобы люди поняли, какие таланты требуются для звезд.
И он вышел. Через голубоватые галереи и поблескивающие колодцы трапов снова добрался до низа корабля, до его "южного полюса", где фотонные двигатели упрямо продолжали выбрасывать ливень света.